Не пугай моих птиц...
Не то чтобы в городе ее никто не любит, но все-таки побаиваются,
а почему и сами не знают. Может, потому что от ее рук такой жар, что можно
хлеб выпекать или потому, что в волосы ленты и солома вплетены, кто знает?
А стоит ей задержаться на одном месте дольше, чем на час, как там начинают
чертополох и красная смородина расти. Чудо в перьях, в общем. Из волос перья
торчат и из прорех на платье.
Однажды она шла по улице, задумалась о чем-то, присела на край дороги, стала
камень рукой гладить, а он вдруг заурчал под ее рукой, спинку выгнул и кошкой
полосатой к ней на колени запрыгнул. А в другой раз взяла у булочницы зеркало
– солнечного зайчика приманить, а оно выскользни у нее из рук и разлетись брызгами,
где брызги упали – везде ромашки выросли. Пришлось ей зачерпнуть воды из бочки
с дождевой водой, чтобы новое зеркальце сделать.
Самые смелые несут ей поломанные, заболевшие вещи, а она их лечит – наложит
повязку на сломанную ножку стула, проведет по ней ладонью, та и срастется через
пару дней. Правда, иногда неловко получается, когда та же ножка вдруг покрывается
почками, а потом и вовсе корни пускает. Зато теперь у пожарника дома, прямо
посреди столовой - куст бузины растет.
Плату всегда берет фонариками, пуговицами и клубками шерсти. Фонарики у себя
по дому развешивает, пуговицы на платье нашивает, а из шерсти вяжет дорожки
и лужайки с цветами для старушек и детей, чтобы им было где босиком ходить.
Правда, бывает и другое. Однажды она несла ведерко с краской, хотела тень к
одному дому дорисовать, споткнулась и белую стену дома мясника обрызгала.
Уж так тот раскричался: что ты, чучело в перьях, наделала? А она только улыбнулась,
взяла мокрую тряпку и ну пятно стирать: терла, терла и стерла – вместе с домом,
так что и следа не осталось…
Живет она, ясное дело, в гнезде на большом дубе.
Дуб этот не просто большой, огромный – почти с наперсток, и растет у самого
края города. (Так что с него хорошо видно, что там за краем делается). И чего
на этом дубе только нет: в городе ведь правило такое, кто бы что не потерял,
все на этом дубе рано или поздно оказывается. При чем она - ни сном, ни духом,
и иногда даже сама в городе вещи относит, а если вещь упирается, то и прутом
ее подгоняет: пошла, мол, обратно к хозяину. Так вот и возится с раннего утра
до шести вечера. А в шесть вечера непременено засыпает, как в омут ныряет:
где бы ни находилась, достанет мелок из кармана, очертит вокруг себя круг,
свернется клубком и засыпает так глубоко, что тонет в земле. С наступлением
ночи просыпается, медленно открывает глаза и секунду смотрит на светлую полоску
у подола неба. Потом встает и начинает зажигать фонарики: желтые точки загораются
на ветвях дуба, как огненные цветы. Когда распускается последний, она садится
на в верхушке дуба и смотрит на город. Из гнезда она видит, как в город бесшумной
волной вливается густая и темная ночь: черные воды темноты начинают покачивать
дома, которые один за другим превращаются в корабли: каравеллы, теплоходы и
парусники. Она видит, как птицы вылетают из окон-иллюминаторов, и протягивает
к ним руки, напевая призывную колыбельную, от которой начинают позвякивать
звезды, словно монетки в стеклянной банке. Птицы слетаются на ветки дуба, усаживаются
и ждут, пока последний корабль скроется в темноте. А ночь уже плещется у самого
дуба, потягивается, хочет на него забраться. Тогда она достает горсть пуговиц
и рассыпает у своих ног. Одна за другой к ней подлетают птицы с человеческими
лицами и начинают клевать пуговицы, а потом они садятся к ней на руки и вполголоса
рассказывают, что видят во сне. А она гладит их перья, улыбается и говорит
ночи: «тссс, не пугай моих птиц…».